САЙТ "КРАСИВЫЕ СТИХИ ПОЭТОВ" ПРЕДСТАВЛЯЕТ:
Кто никогда не совершал ошибок, тот никогда не пробовал что-то новое. (Альберт Эйнштейн)
попробуй съесть хоть одно яблоко
без вот этого своего вздоха
о современном обществе, больном наглухо,
о себе, у которого всё так плохо;
не думая, с этого ли ракурса
вы бы с ним выгоднее смотрелись,
не решая, всё ли тебе в нём нравится —
оно прелесть.
побудь с яблоком, с его зёрнами,
жемчужной мякотью, алым боком, —
а не дискутируя с иллюзорными
оппонентами о глубоком.
ну, как тебе естся? что тебе чувствуется?
как проходит минута твоей свободы?
как тебе прямое, без доли искусственности,
высказывание природы?
здорово тут, да? продравшись через преграды все,
видишь, сколько теряешь, живя в уме лишь.
да и какой тебе может даться любви и радости,
когда ты и яблока не умеешь.
Что молчите, не отвечая мне?
И качаете головой?
Может, чая мне? от отчаянья?
С трын-травой?
У меня, может, побываете?
Перейдем на другой тариф мы?
Запретите слагать слова эти
В эти рифмы?
Приласкаете? Отругаете?
Может, сразу удочерите?
Доктор, что Вы мне предлагаете?
Говорите!
В дверь толкнешься на нервной почве к Вам —
Руки свяжут, как два ремня!..
Что Вы пишете птичьим почерком?
Вы выписываете меня?..
она поцелует тебя и ты пропал.
будь ты царь
или простой горожанин.
и я кладу всё на алтарь
за эту любовь,
что так похожа на метание ножами.
Имя твоё заветное
твоя мимика
тебе
моя предрассветная
лирика
я пью чай без сахара
так как я его рассыпаю
я пью, не разбавляя ром
думаю о тебе
перед сном
но не засыпаю
и я вношу в список желаний
(читай неизбежностей)
по утрам видеть твое лицо
чуть вытянутое от нежности.
ты — мои тщетные поиски
ненависти в любви.
ты — всех созвездий отблески.
ты — корабли вдали.
ты — мое равнодушие,
ты — моя суета,
ты — мое самое лучшее,
радость моя и беда.
ты — все страницы в повести,
пульс у меня в крови.
ты — мои тщетные поиски
ненависти в любви.
Ложных истин открыта обитель.
Днём и ночью спектакль идёт.
И не видит обманутый зритель,
Что за ширмой и кто кукловод.
Кто при помощи нитей и тростей,
Глупых страхов, надежд и страстей,
Управляет продуманно просто
Через кукол умами людей?
Куклы будто общаются с нами,
Как живые желают любви.
Говорят не своими словами,
Выдавая их - за свои.
Да, я знаю, я видела книги:
С каждой куклы снимается куш!
А театру нужна только прибыль,
Что равна сумме преданных душ.
Если тайное вдруг станет явным,
Кукловоду оно ни к чему.
Эту куклу, как красную тряпку,
Он безжалостно бросит в толпу,
Бросит в ноги обманутым людям,
Тем, кто много успел потерять.
Равнодушно посмотрит, как будут,
Убивая, её разрывать!
«Звёзды» гасят и «звезд» зажигают.
Нет иных, а спектакль идёт.
Так бывает, что куклы не знают,
Кто за ширмой и кто кукловод.
Ты когда-то была красивой,
Но так часто спускалась в пекло,
Что теперь только черти в синих,
А сиянье, увы, поблекло.
В зеркалах проявилась сущность,
Как над свечкой слова и знаки.
Столько душ ни за что измучив,
Вся, как смятый листок бумаги.
Всё гадаешь на снежных хлопьях,
Вспоминаешь другие жизни.
Раздаёшь имена подобьям,
Продевая в иголку мысли.
Белым дымом в хрустальном шаре
Тают дней колдовские чётки.
На извилинах полушарий
Распускаются мысли чёрным.
Всё вот это - не дар, а бремя,
Заблужденье былого века.
Гениальный художник - время
Пишет лица не хуже Эль Греко.
Я умею ходить по воде,
И почти что не чувствую боли.
Я - иллюзия, здесь и нигде,
Пламя не обжигает ладони.
Если можешь сказать, говори.
Я устала читать твои мысли.
От такой безнадёжной любви
Искривляется зеркало жизни.
Я и ты отражаемся в нём,
Как дома, перекрёстки, машины...
Мы не вместе, не врозь не живём,
Это значит: не мёртвы, не живы.
По весне прорастают цветы,
К небесам тянут листья, как руки.
Но душе без тебя не нужны
Ощущения, запахи, звуки...
Я болею тобой много лет,
Это чувство лечить бесполезно.
Знаешь, лучше холодное "нет",
Чем такая, как есть неизвестность.
Я умею ходить по воде,
И почти что не чувствую боли.
Не могу не мечтать о тебе,
Потому что на всё Божья воля.
Исчезло личное из моды,
Как редкий вид с Земного шара.
Прочь волочит моя свобода,
Что уцелело от пожара:
На крыльях ржавые вериги,
Мной неотправленные письма,
Твои дешёвые интриги
С высокой степенью садизма.
Есть номер в memory смартфона
Без адресата на конверте.
В ночи, за чёрным балахоном,
Под капюшоном образ смерти.
Всё то, что я звала любовью,
Жестоким аргументам внемля,
Ушло, оставив за собою,
Пустую выжженную землю.
Блаженство — вот: окно июньским днем,
И листья в нем, и тени листьев в нем,
И на стене горячий, хоть обжечься,
Лежит прямоугольник световой
С бесшумно суетящейся листвой,
И это знак и первый слой блаженства.
Быть должен интерьер для двух персон,
И две персоны в нем, и полусон:
Все можно, и минуты как бы каплют,
А рядом листья в желтой полосе,
Где каждый вроде мечется — а все
Ликуют или хвалят, как-то так вот.
Быть должен двор, и мяч, и шум игры,
И кроткий, долгий час, когда дворы
Еще шумны, и скверы многолюдны:
Нам слышно все на третьем этаже,
Но апогеи пройдены уже.
Я думаю, четыре пополудни.
Но в это сложно входит третий слой,
Не свой, сосредоточенный и злой,
Без имени, без мужества и женства —
Закат, распад, сгущение теней,
И смерть, и все, что может быть за ней,
Но это не последний слой блаженства.
А вслед за ним — невинна и грязна,
Полуразмыта, вне добра и зла,
Тиха, как нарисованное пламя,
Себя дает последней угадать
В тончайшем равновесье благодать,
Но это уж совсем на заднем плане.
Я надеюсь, что Вы не откажете мне...
Ах, давайте пройдём в этот вечер прекрасный
Старым Невским моим, да по той стороне,
Что в обстреле была так темна и опасна.
Ничего, что нам здесь каждый камень знаком,
Ерунда, что к дождю мы никак не привыкнем,
И что, может быть, вдруг, нас увидев вдвоём,
Кто-нибудь из друзей мимоходом окликнет.
Вот и Аничков мост, где несчастных коней
По приказу царя так жестоко взнуздали...
Я хотел бы спросить этих сильных людей:
«Вы свободу держать под уздцы не устали?»
А напротив - гостей всех мастей полон Двор -
Вожделенная цель интуристовских сумок,
Но как предки мудры... И Казанский собор
От сует отлучён Государственной думой.
И венцом золотым устремляется ввысь
Гордость и красота всероссийского флота...
Это так хорошо, что мы здесь родились,
Здесь живём и умрём. Ах, спасибо Вам, Пётр!
Вот и всё. Закурю. Не найдётся ль огня?
Нам прощаться пора, и не благодарите.
Лишь прошу об одном: Вы найдите меня,
Если с Невским опять повстречаться решите.
Просто подойти и наклониться...
Я подвинусь... Да не бойся ты..:)
Посмотри на мир глазами птицы
С девятиэтажной высоты...
Волосы ласкает лёгкий ветер,
Всё мне в этой жизни по плечу...
Я сижу на крыше, ножки свесил,
Хоть сейчас возьму и полечу...
Воробьи! Вороны! В общем, здрассьте!
Мы теперь соседи, как-никак:
Я у вас тут снял три метра счастья.
Да... Хожу пока через чердак...
И пускай всё выглядит, как небыль,
Просто мне сегодня подвезло:
Взял ещё в кредит немного неба,
Чтобы было, где размять крыло...
А Луна серебряной монетой
Нависает прямо надо мной.
Я б купил её, да денег нету...
Ладно - накоплю, решим с Луной.
Мне не жалко тратить гонорары
На приобретенье "чепухи"...
Что нам евры, тугрики, доллАры?
Тут валюта твёрдая - стихи.
Я кричу, но ты меня не слышишь
И не отвечаешь по трубе...
Я тут застолбил кусочек крыши!
Хочешь, подарю его тебе..:)
Снег. Над балконом
флаги пеленок.
Первый, блин, комом
в горле ребенок.
Санки возила
по редколесью.
Мыла. Кормила
молочной смесью.
упасть на четвереньки перед богом,
по-волчьи выть, вымаливая право
жить как другие: сыто и убого?
нет, мне такое точно не по нраву.
мне проще начинаться со стихов
за утренним, слегка остывшим чаем,
когда ещё наивен и нечаян
по циферблату чутких стрелок ход.
глядеть в глубины чайного тепла
целованной губами многих чашки,
на дне которой жёлтая пчела
берёт нектар с фарфоровой ромашки.
крошить печенье жирным голубям,
садящимся нахально мне на плечи
и, выйдя из привычного себя,
войти совсем другим в прозрачный вечер.
прослыть за своего среди лохов
и заплатить остатком жизни дважды
за право на салфеточке бумажной
писать:
я начинаюсь со стихов…
Ты знаешь, просто беспричинно больно.
И кажется, вот-вот.. не выдержать уже.
Вошла в меня печаль как будто колья –
так смерть заходит в гроб на страшном рубеже.
Я шут и лицедей, свыкаюсь с ролью,
проклятый имярек, дежурный атташе,
посредник смыслов. Я живу на этаже,
без счета дней, и жду команды «Вольно!»,
когда меня прогонят прочь взашей
и крикнут вслед: «Беги! С тебя довольно!».
Вечерняя пора, укрыто всё туманом,
На небе заблестел звёзд золотистый рой.
Я опьянён тобой, как колдовским дурманом.
Сегодня — ты моя, а я всецело твой.
Давай погасим свет, достань-ка лучше свечи.
Бокалы на столе уже полны вина.
Сегодня только мы, и с нами только вечер.
Я поднимаю тост:
— За нас!
И пью до дна…
Вкус нежных губ твоих и аромат цветочный,
Касанья тонких рук и глаз лучистых блик…
Тебя желанней нет, я знаю это точно!
Я всё готов отдать за счастья краткий миг!
Как жаль, но лета ночь, увы не долго длится.
И всполохом зари нас разлучит рассвет.
Но свято верю я, свиданье повторится!
И верой той живу, и крепче её нет…
Выхожу в открытый космос
Вижу кратер и звезду
Я любви не понимаю
Луноходную езду
Ты протянешь мне конфету
Через небо на зарю
Я тебе своей улыбки
Лунный пряник подарю
Ты говоришь: "Не уходи",
А, между тем, стучат соседи,
Напоминая: впереди
Рабочий день, мадам-миледи.
Часы на сутки отстают,
Вокруг полундра на полундре,
И соболя твои бегут,
Как ручейки по лесотундре.
А на столе - следы любви:
Четыре спелых абрикоса,
Томат, испачканный в крови,
И сломанная папироса,
И роза, и резной хрусталь,
Смешной осколок чиппендейла,
В котором кружится печаль,
Как льдинка в пламени коктейля.
Она растает, Боже мой,
Перетечет на грани света,
И робко двинется домой
Тень изумленного поэта.
смотри — вот всё, что тебе осталось.
так расцвет и силу сменяет старость,
так слабеет резкость, уходит ярость,
будто кто-то выключил в мире звук.
как ты ни старайся, не даст ни ноты —
там, где были струны, теперь пустоты.
объясняйся жестами, рви блокноты
и пиши на клочьях. ты нем и глух.
здесь всё нежило: голоса исчезли,
люди рты раскрыли: «а если… если…»
в ком избыток смыслов, тот пишет песни,
а твоей ни внять, ни напеть мотив.
она бьётся пульсом — ревущий узник,
звоном молота из старинной кузни,
будто бы рояль, мир, лишённый музык,
стал тяжёл, громоздок и некрасив.
в тишине всё тонет — найти бы шлюпку,
тишь оставит в памяти по зарубку.
раздирая психику в мясорубку,
она будет жить в тебе, вот она.
ежели в начале и было слово,
то его пропели; теперь всё ново —
из колонок, окон, из уст иного
лишь тупая ватная тишина.
стань же уязвима, прозрачна, донна,
тишина, оставь опустевший дом мой,
я найду жильё тебе, снеди тонны,
только ты, пожалуйста, уходи.
мы ведь молодые дурные черти,
мы, пока поём, не страшимся смерти,
и пока в руках медиатор вертит
гитарист усталый, мы будем жить.
Мороз ударил что есть силы.
Снежок хрустит и серебрится.
Ты так сурова, но красива,
Моя прекрасная столица!.
Корищенко первый раз
поехал на отдых один
на жену денег не хватило
растрата обусловлена воспалением легких
врач сказал нужно где-то прогреться
необходим теплый, насыщенный йодом воздух
но в ближних странах все дорого теперь
пришлось выбирать из далеких
на пляже смотрит:
толстая шестнадцатилетняя Дженни
купается с папой и мамой на надувном матрасе
над рыхлой попою у нее
временная кельтская татуировка
плывет поперек матраса
неловко
передвигая белыми
большими ногами
Корищенко думает:
спаси
Господь
всех неуклюжих
сделай из них людей великодушных
сделай их такими
чтобы лучше этих всех загорелых
стройных
думает:
если так уж
все это необходимо
чтобы она такая
пусть эта Дженни
выйдет замуж
за хорошего какого-нибудь умного мужа
хоть за моего младшего брата
Диму
он кандидат наук и доцент, биолог
или за двоюродного Женю
он вообще пишет книги и уважаемый в научном сообществе археолог
муж будет ценить вот эти толстые ее движения
ведь она же
не виновата
пусть у них родятся красивые дети
женского пола
и позже еще ребята
даже позвонил жене
рассказал про все это
она заплакала
говорит: Сережа, у тебя нету брата
Димы
нету никакого Жени
у тебя вообще родственников нету
10 лет как никого не осталось
я же говорила
вот этого я и боялась
это опять обострение
у всех обычно весной
а у тебя
почему-то летом
сейчас же начинай пить лекарство
и в середине дня вообще не выходи из тени
Корищенко отвечает:
конечно
не беспокойся
и думает:
ни Мити тебе ни Жени
бедная Дженни
бедная
наша
Дженни
"Способность творчества есть великий дар природы; акт творчества в душе творящей есть великое таинство; минута творчества есть минута великого священнодействия". ( В. Белинский )
isd17@yandex.ru
© Красивые стихи поэтов